Corvus corone (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} cortinarius) wrote,@ 2009-05-08 19:47:00 |
|
Орлы летят!! Орлы!
Ну уж и напоследок (поскольку я, увы, не нашла Баксанскую, которую очень хотела выложить), перепощу старое свое от 22 июня:
(впрочем, не уверена, что удержусь - вот уже сейчас, почти отправив, вспомнила еще Колоколенку и много чего еще)
http://www.bards.pp.ru/Vizbor/Lubimye/
Мы это дело разом увидали,
Как роты две поднялись из земли
И рукава по локоть закатали,
И к нам с Виталий Палычем пошли.
А солнце жарит, - чтоб оно пропало! -
Но нет уже судьбы у нас другой,
И я шепчу: "Постой, Виталий Палыч,
Постой, подпустим ближе, дорогой".
И тихо в мире, только временами
Травиночка в прицеле задрожит,
Кусочек леса редкого за нами,
А дальше поле: Родина лежит.
И солнце жарит - чтоб оно пропало! -
Но нет уже судьбы у нас другой,
И я шепчу: "Постой, Виталий Палыч,
Постой, подпустим ближе, дорогой".
Окопчик наш - последняя квартира,
Другой не будет, видно, не дано.
И черные проклятые мундиры
Подходят, как в замедленном кино.
И солнце жарит - чтоб оно пропало! -
Но нет уже судьбы у нас другой,
И я кричу: "Давай, Виталий Палыч,
Давай на всю катушку, дорогой".
...Мои года, как поезда, проходят,
Но прихожу туда хоть раз в году,
Где пахота заботливо обходит
Печальную фанерную звезду.
Где солнце жарит, - чтоб оно пропало! -
Где не было судьбы у нас другой,
И я шепчу: "Прости, Виталий Палыч,
Прости мне, что я выжил, дорогой".
Как-то, когда моему сыну было года четыре, он в своей комнате все ставил и ставил эту песню, а сам в это время что-то рисовал.
Я подошла к нему тихонько и заглянула через плечо:
там посредине белого листа был крошечный прямоугольник окопчика с двумя человечками в нем, нормальными такими детскими "ручки-ножки -огуречик", только с дополнительными черточками автоматов в руках. Напротив них цепь фигурок немцев - много - на всю ширину листа, неотвратимо.
Он что-то говорил себе под нос, а я подслушивала, затаив дыхание.
Он говорил "погоди, Виталий Палыч", а сам торопливо рисовал танки со звездами, спешащие на помощь с дальнего края листа. Я передохнула, но тут появился рой самолетов со свастиками и падающие бомбы, и красным карандашом разрывы воронок.
И когда мне стало ясно, что в этом аду не спастись никому, он быстро-быстро на остававшейся еще чистой четвертой стороне нарисовал морские волны и эскадру из нескольких линкоров, приговаривая "сейчас-сейчас, еще немного". Расстреляв последний штурмовик, он поднял на меня сияющие глаза и закричал: "Я его спас, мама!"
Ну уж и напоследок (поскольку я, увы, не нашла Баксанскую, которую очень хотела выложить), перепощу старое свое от 22 июня:
(впрочем, не уверена, что удержусь - вот уже сейчас, почти отправив, вспомнила еще Колоколенку и много чего еще)
http://www.bards.pp.ru/Vizbor/Lubimye/
Мы это дело разом увидали,
Как роты две поднялись из земли
И рукава по локоть закатали,
И к нам с Виталий Палычем пошли.
А солнце жарит, - чтоб оно пропало! -
Но нет уже судьбы у нас другой,
И я шепчу: "Постой, Виталий Палыч,
Постой, подпустим ближе, дорогой".
И тихо в мире, только временами
Травиночка в прицеле задрожит,
Кусочек леса редкого за нами,
А дальше поле: Родина лежит.
И солнце жарит - чтоб оно пропало! -
Но нет уже судьбы у нас другой,
И я шепчу: "Постой, Виталий Палыч,
Постой, подпустим ближе, дорогой".
Окопчик наш - последняя квартира,
Другой не будет, видно, не дано.
И черные проклятые мундиры
Подходят, как в замедленном кино.
И солнце жарит - чтоб оно пропало! -
Но нет уже судьбы у нас другой,
И я кричу: "Давай, Виталий Палыч,
Давай на всю катушку, дорогой".
...Мои года, как поезда, проходят,
Но прихожу туда хоть раз в году,
Где пахота заботливо обходит
Печальную фанерную звезду.
Где солнце жарит, - чтоб оно пропало! -
Где не было судьбы у нас другой,
И я шепчу: "Прости, Виталий Палыч,
Прости мне, что я выжил, дорогой".
Как-то, когда моему сыну было года четыре, он в своей комнате все ставил и ставил эту песню, а сам в это время что-то рисовал.
Я подошла к нему тихонько и заглянула через плечо:
там посредине белого листа был крошечный прямоугольник окопчика с двумя человечками в нем, нормальными такими детскими "ручки-ножки -огуречик", только с дополнительными черточками автоматов в руках. Напротив них цепь фигурок немцев - много - на всю ширину листа, неотвратимо.
Он что-то говорил себе под нос, а я подслушивала, затаив дыхание.
Он говорил "погоди, Виталий Палыч", а сам торопливо рисовал танки со звездами, спешащие на помощь с дальнего края листа. Я передохнула, но тут появился рой самолетов со свастиками и падающие бомбы, и красным карандашом разрывы воронок.
И когда мне стало ясно, что в этом аду не спастись никому, он быстро-быстро на остававшейся еще чистой четвертой стороне нарисовал морские волны и эскадру из нескольких линкоров, приговаривая "сейчас-сейчас, еще немного". Расстреляв последний штурмовик, он поднял на меня сияющие глаза и закричал: "Я его спас, мама!"
